old_pionear | Посвящается Лаэртскому

Теплый морской бриз сдул пушинку с парапета, поднял в воздух, оценивающе покрутил над крышей киоска и ласково понес над кустами рододендрона, розовыми аллеями и холмами белой акации прямо в беззубую пасть ощерившегося разбитыми окнами бывшего здания прачечной (о чем свидетельствовали ржавые потеки на всех сохранившихся от разрушения местах), которая теперь стала подпольным цехом фальшивомонетного синдиката. Изъеденное временем и солеными ветрами здание даже осколком мутного стекла, едва не зацепившего пушинку, не заметило изысканную гостью и молча поглотило детеныша света и радости, отсекая бризу всякую возможность нянчить малышку и дальше. Осиротевшая легкость солнечного мира потеряла опору, беззвучно охнула и стала опускаться, по инерции все еще раскачиваясь из стороны в сторону...

Башмак был вытерт, как задница павиана. Подошва когда-то зевнула, да так и осталась в приоткрытом состоянии, показывая все восемь кривых грязно-рыже-шоколадных сапожных гвоздиков. Шнурки покрылись плесенью и приобрели ту стойкость характера, которая обычно бывает присуща носкам, избежавшим стирки на протяжении четырех недель эксплуатации. Точно под каблуком находилась кнопка, находящаяся в том нестабильном состоянии, которое писатель мог бы назвать трепетом намерения, однако, как она ни концентрировалась, как ни напрягала свои пластмассовые силенки, но пройти микропуть, оставшийся до контакта еще не окончательно оржавевших клемм, ей не удавалось: судьба с удивительно точной беспощадностью рассчитала вес башмака, брошенного чьей-то неверной рукой на пульт управления...

Траектория опускающейся пушинки закончилась в приоткрытом зеве башмака. Пушинка вздрогнула. Башмак засиял. Кнопка застонала. Старый гидравлический пресс шумно вздохнул и начал медленно опускать невыносимо тяжелую плиту. Хруст нежных косточек спящего под прессом котенка никто не услышал.